Схолия Девятая
Из которой на миг показывается страшное древнее чудовище, но в это время нашим друзьям приходится выводить из большого затруднения одного беспамятного краснобая, впавшего в полное отчаяние после того, как он увидел самое обыкновенное колесо. Из чувства чистой признательности сей последний сообщает Илюше несколько новых и очень удобных способов сокращения дробей. Непонятливость Илюши приводит его в великое негодование, и он пытается поправить дело назидательной легендой о том, как одного живого слона разделили на три части к полному удовольствию делителя, делимого и частного. Естественно, что в силу этого он узнает ещё более поучительную историю царевича Аритамвары, который питал непреодолимое отвращение к небесным светилам, невидимому путая их с кубическими корнями. Нелишним, однако, будет заметить, что именно в этой увлекательной схолии с полной необходимостью и достаточной убедительностью выясняется, чего именно недоставало в рассуждениях недостаточно догадливого юноши, который не мог разобрать крайне необходимый вопрос об изумрудно-золотистом плаще, о доблестной шпаге и о пресловутом, многоучёном городе Саламанке.
— Так, — сказал Илюша. — Ну, теперь я, кажется, кое-что разобрал. Не то чтобы совсем, а всё-таки! Конечно, я бы без тебя здесь пропал. Самому бы нипочем не додуматься. Ну, Дразнилка — это ещё туда-сюда! А остальное уж очень хитро. Но скажи мне, пожалуйста, та как думаешь, всё-таки это можно... Ну, я вот, например, мог бы всё это выучить?
Радикс усмехнулся и подмигнул ему:
— Нужно быть только трудолюбивым, терпеливым и упорным. И не трусить, когда не выходит. Вот и всё. Трудность же этого дела в том, что оно не коротенькое. А всё же одолеть можно.
— Да, — сказал Илюша. — Я и сам так думаю. И папа тоже так говорит. Слушай-ка, а когда же ты мне расскажешь, кто такой был Бриарей?
— Бриарей? — повторил Радикс, немного понизив голос, — Это, повидимому, был неглупый дядя, если судить по тому, что у него было ровно пятьдесят голов...
— Пятьдесят? — переспросил Илюша, решив, что Радикс смеётся над ним.
— Именно пятьдесят! Он один представлял собой целую академию, и, кроме того, с ним связываться не стоило ещё и потому, что у него было сто рук.
— Как сто рук?
— Ну, а как же иначе? На каждую голову две руки! Самое простое умножение. Это, видишь ли, относится ещё к тем стародавним временам, когда существовали те сказки, которые называются мифами, и люди верили им.
Но в эту минуту совсем рядом раздались такие пронзительные, протяжные и горькие вздохи, что Радикс остановился и посмотрел в ту сторону.
Перед ними стоял Уникурсал Уникурсалыч, и на его личике было написано полное уныние.
— Я, — произнёс Командор Ордена Семи Мостов, — в полнейшем отчаянии. Налит отчаянием до самых краёв, с выпуклым мениском, если, конечно, положить заранее, что удельный вес отчаяния не так уж близок к удельному весу ртути, которая, как известно, образует вогнутый мениск. Но, невзирая на эти неизбежные подробности...
— Надеюсь, — сказал обеспокоенный Радикс, — ты не собираешься произнести перед нами речь?
— О чёрствые сердца! — отвечал Доктор Чётных и Нечётных Узлов. — Я пришёл за утешением и не собираюсь произносить речь. Но я сочинил речь, полную удивительных цветов красноречия. И вот она-то и привела меня в отчаяние...
— Хорошо, что только тебя! — пробормотал Радикс.
— О пресветлая богиня Лилавати! — воскликнул Магистр Деревьев. — Не перебивай меня, неблагодарное чудовище, а выслушай своего собрата, попавшего в беду.
— Полагаю, что это шутка, — буркнул Радикс, настроенный очень недоверчиво.
— Увы, это не шутка, как сказала одна хлопотливая хозяйка, которая потеряла голову, после того как убедилась в том, что нигде не может найти её. Правда, в дальнейшем выяснилось, что его была не её голова, а телячья, но не в этом дело.
— А в чём же? — нерешительно спросил Илюша.
— В том, — произнёс похудевший от огорчения Уникурсал Уникурсалыч, — что я сочинил замечательную речь. Она была посвящена... Чему это она была посвящена?.. Вот не могу припомнить! Впрочем, не в этом дело... Речь была обдумана, переписана. Мало этого, всё было в замечательном порядке, то есть, во-первых, каждое слово из моей замечательной речи состояло из одиннадцати букв. Затем в каждой строке было тринадцать слов. Наконец, на странице было тридцать семь строк. Возможно, что это было несчастное число.
— А встретил ли ты хоть одно счастливое число? — спросил Радикс.
— Где там! — отвечал, опустив голову, Кандидат Тупиковых Наук. — Слушай, что было дальше. Я обдумывал эту речь три дня. Я её переписывал трижды. Я произнёс её трояко, то есть три раза по-разному в смысле выражения, логических ударений, ораторских жестов и соответственного выражения лица...
— А перед кем же ты её произносил?
— Перед зеркалом, — отвечал, горестно вздыхая, командор. — Это-то, может быть, и была моя главная ошибка, но дело в том, что я никого не мог застать дома...
— Ещё бы! — опасливо вставил Радикс.
— Но опять-таки не в этом дело. Скажи мне, пожалуйста, сколько же это выйдет, если у меня в каждом слове одиннадцать букв, в строке тринадцать слов, на странице тридцать семь строк, а я обдумывал её три дня, переписывал трижды и произнёс вслух трояко?
— Что выйдет? — спросил Илюша, не веря ушам своим.
— Всего! — воскликнул в отчаянии Уникурсал Уникурсалыч.
— Я думаю, — сказал после краткого размышления Радикс, — что он хочет уверить нас, что он обдумывал каждую букву. И теперь он, повидимому, спрашивает, сколько всего различных операций было произведено над каждой буквой.
—Дай мне руку, честный друг! — вскричал магистр, — Ты угадал!
Илюша взял мел и на скорую руку перемножил 27 • ll • 13 • 37. Вышло 142 857.
Уникурсал Уникурсалыч горестно взглянул на Илюшин результат.
— Вот именно. И у меня то же самое получилось.
— Ну, так в чём же дело? — спросил Илюша. — Чем же вы так огорчаетесь?
— Дело в том, — начал снова замогильным голосом командор, — что я имел в виду напечатать её, дабы всякий мог прочесть эту речь, трактующую о значении... Вот не могу только вспомнить, о значении чего там говорилось!.. Я решил сперва напечатать её в трёх экземплярах, ибо я обдумывал её три дня, переписывал трижды и произносил трояко. Но мне показалось, что, пожалуй, это будет слишком однообразно, и я отнял от этого числа единицу. Но когда у меня таким образом получилось два экземпляра, я подумал, что самое умное — перемножить два и три, и у меня вышло шесть экземпляров. Потом я рассудил, что ведь можно поступить и проще, то есть умножить два на два, и тогда получается ровно четыре экземпляра. Затем я добавил к получившейся цифре для красоты единицу, и у меня вышло пять экземпляров. Но тут я догадался, что всё это было неправильно, а на самом деле надо возвести два в третью степень. И я решил напечатать восемь экземпляров. И вот только тут я сообразил, что можно поступить гораздо умнее, другими словами — умножить три на три, так как девять, несомненно, будет самым подходящим числом экземпляров, ибо ведь девять это трижды три, а я обдумывал мою речь три дня, переписывал её трижды и произносил трояко, как это я вам только что повторил в четвёртый раз и, повидимому, опять без всякого толку!.. Когда же я дошёл до девяти, то тут мне стало ясно, что десять гораздо более круглое число. Тогда я не понял, какое это было страшное предзнаменование!.. Вы сейчас и сами увидите, до какой бездны отчаяния может довести человека круглое число! Однако мне что-то шепнуло, что это очень опасно, и я из осторожности решил добавить к десяти единицу, просто для симметрии. Когда же я это сделал, то из-за какого-то неопределённого опасения решил ещё удвоить это число, а для красоты добавить ещё единицу. Однако, когда, я сосчитал, сколько раз я менял моё решение, то я усмотрел, что я менял его ровно десять раз, а так как круглое число внушало мне смутный ужас, то я решил отнять у последнего числа единицу, потом умножить его на четыре, а затем снова добавить для красоты единицу...
